«Я был счастлив, когда услышал мат»

0
283

Георгий Александрович Соболев, герой oбороны Севастополя, ветеран Великой Отечественной Войны, живёт в Сан-Франциско. Он коренной питерец, исконно русский человек, после войны возглавлял в качестве главного инженера крупнейшие порты страны, в том числе несколько лет – Ленинградский морской торговый порт, затем, защитив диссертацию, был доцентом Ленинградского института водного транспорта, строил порты за границей, в частности в Йемене. Переехал в Штаты в связи с тяжелой болезнью жены, которой здесь удалось продлить жизнь на несколько лет.

Георгий Александрович пребывает в добром здравии, отличается остротой ума, памяти, общителен и оптимистичен, за праздничным столом не чурается чарки водки и острой шутки. 28 декабря 2014 года ему исполнилось 100 лет. Вашему вниманию предлагается отрывок из мемуаров фронтовика.

Когда началась война, я учился в Военно-артиллерийском училище имени Ленинского комсомола Украины в Севастополе. Севастополь в первую ночь подвергся бомбовым ударам с немецких самолетов. Паники не было. Флот, в отличии от сухопутных частей и авиации, в какой-то степени был готов к нападению фашистов. Конечно, мы – курсанты, были в стороне от событий, но командный состав в последний мирный месяц уже находился на казарменном положении, были отменены все отпуска и поездки в командировки.

Нас в срочном порядке аттестовали в лейтенанты и распределили по воинским организациям. Я попал в систему береговой обороны Главной базы Черноморского флота Севастополя. Меня назначили командиром группы артиллерийских ДОТОВ в секторе между Ялтинским и Симферопольским шоссе, вблизи Балаклавы.

К этому времени доты были в стадии строительства. Я должен был организовать в них монтаж артиллерийских систем. В каждом доте устанавливалась одна корабельная пушка, калибром 45, 100, 130, и 152 мм. Их собирали отовсюду. Привезли даже две шестидюймовых пушки, они стояли как декоративные у подъезда училища. Все это требовалось укомплектовать, привести в состояние боеготовности, обеспечить боеприпасами. Самое главное — укомплектовать личным составом. Со временем в каждом ДОТе появились командиры — лейтенанты и младшие лейтенанты, призванные из запаса.

Вспоминаю, какая это была бедность, недостача буквально во всем. Вот я командир, а у меня не было даже бинокля, автомата, пистолета, маскировочной формы, не было никакой связи. Иногда приезжал на мотоцикле с коляской пожилой полковник-командир всей артиллерии береговой обороны. В личных беседах, без свидетелей, он мне рассказывал, какая неразбериха идет в верхних эшелонах власти. Кто это умудрился разместить все доты в низинах, а верхние участки холмов и гор оставить без укреплений, где они будут легко взяты противником? Так это и получилось в дальнейшем.

У нас полностью отсутствовала не только какая-либо связь с внешним миром, но и не было никакого транспорта. Я ездил верхом на лошадях между дотами и выглядел опереточно. Связь поддерживалась только посыльными. Была полная неразбериха во взаимодействии с пехотой. Неожиданно появляется батальон пехоты и командир докладывает, что он прибыл в мое распоряжение. Также неожиданно, как прибыл, так и уходит.

Появляется какой-то пехотный полк, командир которого заявляет, что я со всеми моими 12 дотами поступаю под его командование. Я говорю, что не возражаю, если у него есть спирт. Однако, было уже не до шуток. Начались серьезные бои и в воздухе и на земле, а что творилось на море, мы не знали.

Однажды через связного получаю приказ: с ноля часов наступающего дня открывать огонь на поражение по всем движущимся целям на таком то шоссе.

Не отрываясь, смотрю в цейсовский бинокль, который мне принесли мои матросы, сняв его с убитого офицера-фашиста. Идет интенсивное движение колонн, техники, автомашин, пехоты на протяжении трех суток, а фашистов не видно. Вот положение: не открой огонь — не выполняешь приказ. Начни обстрел – значит, гибель своих. За это явный расстрел без суда и следствия.

Давила неопределенность, отсутствие разведданных и, прежде всего, надежной связи с командованием и между дотами. Где находилось командование, кто является моим командиром, чьи команды я должен выполнять — я ни тогда, ни после так и не узнал.

Не было ни пополнения, ни боеприпасов, ни личного состава. Прибывали небольшие группы матросов, необученных призывников, но без винтовок или с учебными черными винтовками, в которых ранее просверленные отверстия были нарезаны и заполнены винтами. У нас были старинные трехлинейные винтовки и некоторое количество так называемых самозарядок на 10 выстрелов из кассеты поочередно. Автоматическое оружие до нас не дошло.

Артиллерийские доты себя не оправдывали, т.к. они предназначались для уничтожения танков, а танков не было — противник бил по нам из гранатометов из-за сопок. Гранаты имели высокую крутую траекторию полета, огибали сопки и поражали наши части в низинах. Наши дальнобойные морские пушки имели низконаклонную пологую траекторию и не могли из-за своего расположения в низинах быть эффективными в этих условиях.

Весь наш личный состав, включая и меня самого, никогда не обучался военным действиям на берегу среди сопок. Все мы были одеты в яркую синюю морскую форму с медными бляхами и пуговицами, хорошо видимыми целями для противника.

Нормальное снабжение продуктами питания отсутствовало. Однако мы питались в достатке: мимо проходили стада крупного рогатого скота и табуны лошадей, эвакуированных с северных районов Крыма. Поначалу пастухи требовали от нас расписки за переданного барана, а потом отдавали без всяких расписок. Среди моряков всегда находились умельцы приготовить вкусную еду.

Хорошо помню, как однажды, это было 9 ноября 1941 года ко мне в ДОТ прибежал матрос с сообщением, что ДОТ, который возле татарской деревни Шули, окружен фашистами, идет интенсивная ружейная перестрелка и летят ручные гранаты с обеих сторон. Командир дота просит помощи. В моем распоряжении была автомашина — старенькая полуторка. Даю команду: «Десять бойцов-добровольцев в машину с винтовками и гранатами, также два ящика ручных гранат». В кузове оказалось двенадцать человек, шофер и я. Мчимся к этому доту. Смотрим, нас приметил маленький фашисткой самолет, летит над нами и бросает бомбу. Наш огонь из винтовок на него не действует. Однако, бомба попадает в болото и нас обдает болотной грязью. Следующая бомба взорвалась сзади машины и взрывная волна подняла нашу полуторку на дыбы на передние колеса. Я выпрыгнул из кабины и только видел, как мои молодцы выпрыгивали из кузова. Началась интенсивная перестрелка со всех сторон. Я вынужден был залечь на землю и как-то укрыться между камней. Я начал стрелять из своей самозарядки и быстро израсходовал весь свой боезапас.

Что стало с моими молодцами, я не мог разглядеть, настолько сильная была стрельба. И после я о них ничего не смог узнать, как сложилась их судьба — одному Богу известно.

В какой-то момент, когда я лежал между камнями и отстреливался, получил сильнейший удар в правую руку чуть ниже локтя, и что-то зашипело на камне под рукой. Было похоже, что ударили с размаху по руке тяжелым молотком. Это была разрывная фашистская пуля, запрещенная во всем мире, как негуманное оружие. Однако, фашисты на это плевали. Я буквально истекал кровью, но не мог сделать ни одного движения, даже достать перевязочный пакет из сумки с противогазом. По-видимому, фашисты посчитали, что я убит и прекратили стрелять по мне. Так я лежал весь световой день. Не видел за это время ни одного человека ни из наших, ни фашистов. К вечеру перестрелка поутихла. Чувствую, что надо спасаться, куда-то двигаться. Но где наши, и где фашисты — абсолютно не ясно.

Я знал, что фашисты в плен не берут, а тут же расстреливают, так же было приказано поступать и нам. С наступлением темноты выбираю направление, где по моим соображениям, была магистральная дорога Севастополь-Ялта. Ползу, поднимаюсь, иду, снова ползу. Южная ночь: темнота, луна то видна, то пропадает за облаками, и это помогает маскировке. Кругом зловещая тишина. Вся одежда пропитана кровью, раненная рука кровоточит. Силы иссякают, полуобморочное состояние, головокружение на грани безнадежности — и так продолжалось несколько часов. С приближением рассвета вижу крупные ряды деревьев вдоль дороги. Ползу к ней, забираюсь в кювет и прячусь в кустах в ожидании, что кто-то будет передвигаться по этой дороге в ту или иную сторону. Тишина вдруг нарушается стуком шагов. Кто это: наши или фашисты, вероятность одинаковая.

И вдруг, о радость, слышу свой родной, любимый мат. Мат — это счастье, это радость, это спасение. С тех пор мат я не считаю чем-то нехорошим. Это передвигалась группа, человек десять матросов-разведчиков. Я кричу: «Ребята, помогите!» Матросы щелкнули затворами: «Выходи! Кто? Откуда?» Выползаю, представляюсь: «Лейтенант Соболев». «Слышали такую фамилию. Что с тобой?» Показываю раненную руку. Они взяли меня под руки, взяли мою винтовку, с которой я не расставался и обязан был ее сдать. Потеря личного оружия была равна преступлению.

Привели меня в полевой госпиталь, палатки которого были расположены в ближайшем овраге между сопками. Там санитары разрезали мой китель, освободили руку, наложили шину, перебинтовали, дали выпить немного спирта: «Лежи, скоро придут санитарные машины и заберут тебя в Севастополь».

Привезли меня в Сухарную Балку, где находилось огромное сооружение со времен Крымской войны в виде штолен, пробитых в горах глубоко под землей. До войны эти огромные штольни использовались для хранения боеприпасов. Мне приходилось там бывать, когда я получал снаряды для моих дотов. Протяженность этих штолен измерялась километрами, а сечение — не меньше, чем в метро. Там был размещен один из госпиталей, эвакуированный из Одессы перед ее сдачей. Вид был кошмарный. На полу на брезентах лежали сотни раненых, окровавленных, с распоротыми животами, раздробленными ногами. Мое счастье, что я мог самостоятельно передвигаться. Нашел операционную, уговорил медсестренок, чтобы приняли без очереди.

Хирург, осмотрев мою руку, заявил: «Лейтенант, наберитесь мужества, ваша рука подлежит ампутации». Я вскочил и буквально диким образом закричал на него: «Никакой ампутации я не допущу. Требую лечения, а не ампутации». На мой вопль прибыли еще двое, пожилой полковник и майор. Все втроем начали мне объяснять, что у меня тяжелое ранение, перебиты обе кости, лечение не поможет, все это угрожает моей жизни. Я настаиваю на своем, что без руки жить не буду, на ампутацию согласия не даю, требую лечения. При этом пересыпаю свои слова таким мощным матом, какого они и не слышали. Посовещавшись, объявляют свое решение о том, что сделают все возможное и невозможное для сохранения моей руки, однако за дальнейшее мое состояние они ответственности не несут. О моем категорическом отказе записывают в историю болезни, а сейчас будут делать операцию по очистке раны от осколков костей, пули и моей одежды.

Часы, проведенные мною в штольнях подземного госпиталя, были самыми кошмарными из всей моей жизни. Эти часы можно сравнить только со временем моего ранения. Если там, у моих дотов, мне угрожала неизбежная смерть, то здесь в госпитале была явная угроза ампутации моей правой руки по локоть. Что значит для человека в 27 лет лишиться правой руки? Четко представлял себе, что жизни уже не будет, может быть лишь жалкое существование. Кому я нужен однорукий, без правой руки? Поэтому я с таким упорством отбивался от операции ампутации руки. Борясь за свою правую руку, я боролся за свою жизнь. И это сказано совсем не ради «красного словца», это абсолютно. Я выдержал, я победил, я сохранил свою правую руку, сохранил свою жизнь.

 

Георгий Соболев

Сан-Франциско