Черный русский. История одной судьбы.

0
34

История судьбы афроамериканца Фредерика Брюса Томаса (1872–1928), родившегося в семье бывших рабов и в 1890-х перебравшегося в Москву, где он становится заметной фигурой в театральной и ресторанной жизни, миллионером, подданным Российской империи и свидетелем революционных перемен — в новой книге Владимира Александрова «Черный русский: История одной судьбы», которая вышла в издательстве «Новое литературное обозрение».


29 ноября 2016 года в Нью-Йорке Русское Дворянское Собрание в Америке организовало презентации этой книги. Средства, собранные от проведения презентации, пошли в пользу Стипендиального фонда принца Алексис Щербатова.
13 декабря 2016 состоится презентация книги в Москве, посвященная публикации книги в русском переводе (опубликовано Новым литературным обозрением). Выступление автора сбудет проходить в библиотеке Достоевского на Чистопрудном бульваре (Чистопрудный бульвар, дом 23, стр. 1) в 19.00.


 

Пересечение границы Российской империи не было похоже ни на что из того, что Фредерику приходилось испытывать прежде. Иностранцы вызывали подозрения, и визирование их паспортов в другой стране было только началом. Западноевропейские поезда не могли идти по более широкой русской колее, которая была в России сделана в том числе и для того, чтобы не позволить врагу воспользоваться при вторжении железной дорогой. В результате все пассажиры, прибывавшие на границу, должны были, чтобы поехать дальше на восток, пересаживаться на русские поезда. Эта остановка также давала время чиновникам в форме внимательно изучить пассажирские паспорта и тщательно досмотреть багаж; иногда этот процесс занимал несколько часов. Тех несчастных, чьи документы были не в порядке, отправляли назад на том же поезде,которым они прибыли.

Но на границе государственный контроль не заканчивался. Где бы Фредерик ни останавливался, он должен был сам предъявлять полиции паспорт, хотя чаще всего это делалось за него хозяином гостиницы или домовладельцем. Кроме того, приезжий не мог по окончании своей поездки в Россию просто собрать чемоданы и сесть в поезд; он должен был сообщить о своем намерении в полицию и получить свидетельство от районного начальника, подтверждающее, что он не сделал ничего такого, что мешало бы его отбытию. А поскольку Фредерик собирался оставаться в России дольше обычного шестимесячного срока, на который выдавалась виза, он должен был оставить свой американский паспорт в государственном учреждении – паспортном столе – и получить взамен вид на жительство, который предстояло продлевать каждый год.

Ограничения российской таможни касательно табака и алкоголя были те же, что и в остальной Европе. Но кроме этого были еще запреты, которые поражали приезжих своей странностью, такие как, например, запрет на ввоз игральных карт, печать которых была государственной монополией, а вырученные от их продажи средства шли на благотворительные цели. Печатные материалы на самые разные темы могли быть конфискованы на месте на основании законов цензуры. В популярном путеводителе Бедекера приезжающим в Россию рекомендовалось во избежание неприятностей не брать с собой никаких .произведений политического, общественного или исторического характера; во избежание любых поводов для подозрений. их даже предостерегали от использования газеты в качестве обертки.

В 1899‑м, то есть в год приезда Фредерика, Российская империя вступала в свои последние годы, хотя и трудно было предсказать, что она обрушится так быстро и яростно. При молодом и слабом царе Николае II автократический режим, казалось, еще глубже впадал в дряхлую старость. Некомпетентный, коррумпированный и реакционный, режим этот был уже неспособен отличать реальные угрозы от собственных иллюзий. Радикалы пропагандировали подрывную деятельность, революционеры подстрекали к беспорядкам, террористы покушались на государственных чиновников и членов императорской семьи. Но пытаясь защитить себя от врагов, режим также бил по тем, кто мог бы быть участниками его реформирования: по прогрессивным юристам и редакторам газет, требующим создания гражданского общества, студентам университетов, жадно поглощающим западную политическую философию, всемирно известным писателям, изображающим самые мрачные стороны русской жизни. А посередине было подавляющее большинство населения – в основном деревенское, неграмотное, нищее.

Тот, кто впервые, как Фредерик, приезжал в Москву и выходил из одного из четырех главных вокзалов на улицы города, тотчас же попадал в богатое сплетение многообразных звуков, видов и запахов, одновременно чужих и знакомых. Это был оживленный, шумный город. Ежедневный распорядок церковных служб знаменовался колокольным звоном, затейливый рисунок которого соответствовал многоцветному блеску самих храмов и являлся неотъемлемой частью .звукового ландшафта. города: резвое бренчание колоколов поменьше соединялось с размеренным звоном средних и глубоким, медленным гулом больших, многотонных колоколов. Бойкое стаккато отбивали копыта семенящих мимо лошадей; стучали и громыхали по булыжным улицам и площадям колеса экипажей и телег. К моменту приезда Фредерика автомобили еще только начинали появляться в Москве, и время от времени один из них проезжал по улице, громко рыча и оставляя позади себя едкие выхлопы – и заставляя лошадей в испуге вставать на дыбы. В 1899 году уже был построен первый электрический трамвай, но Москва все еще передвигалась преимущественно на лошадях. По всему городу запах навоза смешивался с запахом угля и древесным дымом из труб тысяч кухонь и самоваров – переносных медных водонагревателей для приготовления чая, которые в каждом доме растапливались по нескольку раз на дню.

Толпы, заполнявшие главные московские улицы, были чрезвычайно пестры. Многие прохожие носили европейскую, или, как ее называли в народе, .немецкую. одежду. Господа в цилиндрах и сюртуках, дамы в элегантных платьях, благоухающие ароматами от Коти и Герлена, военные в парадной форме с блестящими эполетами – все они смотрелись бы в Вене или Лондоне как у себя дома. Иностранцы в Москве были привычным зрелищем, и на магазинных вывесках в центре города то и дело встречались немецкие и французские имена. Но рядом со всем этим была старая русская Москва: густобородые крестьяне в овчинных тулупах и лаптях, православные священнослужители в подметающих улицу рясах, чьи лица были прикрыты бородами, а прямые волосы – широкополыми шляпами, старомодные купцы в долгополых пальто с их демонстративной тучностью – признаком коммерческого успеха. Путешественников неизменно поражало открытое проявление набожности на улицах. Всякий раз, минуя храм или придорожный крест, простолюдин снимал шапку, кланялся и размашисто крестился – лоб, живот, правое плечо, левое. Когда же в пределах досягаемости оказывалась икона, то он осторожно наклонялся, чтобы почтить ее поцелуем.

В противоположность тому, что Фредерик видел в Западной Европе, не у каждого в Москве кожа была белая, а глаза – круглые. Славянский центр империи был окружен странами, которые русские покорили или поглотили в прошлые века, так что две трети империи лежали за уральскими горами, в Азии. Подвластные народы со всех окраин можно было увидеть на улицах Москвы: черкесов с Кавказа, татар из Крыма, бухарцев из Центральной Азии. Их красочные национальные костюмы служили напоминанием о том, как далеко на восток забралась Москва, и укрепляли веру многих европейцев в то, что в жилах русских имелась как минимум примесь азиатской крови. Из трех главных человеческих рас немногочисленны были лишь черные: в отличие от многих стран Европы Россия никогда не имела колониальных амбиций в Африке и в отличие от многих стран Нового Света никогда не порабощала людей африканского происхождения. За исключением случайных артистов, гастролировавших по Европе, очень немногим черным доводилось побывать в России, и очень немногие из них оставались в ней жить. В те годы, что провел там Фредерик, в Москве было, по‑видимому, не более дюжины других черных –постоянных жителей среди более чем миллионного населения. Но, поскольку гуляющая по улицам города публика была столь пестра, Фредерик не так выделялся в толпе, как можно было бы ожидать ввиду его действительной исключительности.

Это обстоятельство заставляло по-разному смотреть на Россию черных и белых американцев. Фредерик мог радоваться тому, что в царской России о нем не судили по цвету кожи, и он был столь же свободен – и несвободен – как и любой русский. Однако для белого американца, твердо уверенного в том, что его страна служит маяком для других наций и что его гражданство дает ему особые свободы, Россия была чем-то совсем иным – реакционной автократией, пронизанной мракобесными взглядами, что лучше всего было видно по полуазиатскому облику и закоснелой религиозной культуре Москвы.

 

 

Обложка книги Владимир Александров «Черный русский: История одной судьбы»

https://esquire.ru/vladimir-alexandrov